Регистрация | Вход
[ Новые сообщения · Участники · Правила форума · Поиск · RSS ]
Страница 1 из 512345»
Модератор форума: lilu 
Форум » Литература » И.Куберский » Избранное (То, что мне пришлось по душе, по настроению)
Избранное
liluДата: Пятница, 2008-03-07, 2:00 AM | Сообщение # 1
Admin
Группа: Администраторы
Сообщений: 512
Статус: Offline
"И что, сейчас у нас нет хороших поэтов?" - спросила она, не имевшая ни малейшего представления о том, что называется современной литературой, и из всех русских поэтов любившая только Лермонтова. "Есть поэты", - сказал я и назвал двух или трех. Но, назвав, почувствовал знакомую тоску - это были просто хорошие поэты, однако поэта истины так и не пришло. Да и я для своих стихов тоже подобрал брошенную дудочку: слова были мои, но мелодия - уже хорошо знакомой.

И.Куберский.
Пробуждение улитки
 
liluДата: Суббота, 2008-03-08, 7:44 PM | Сообщение # 2
Admin
Группа: Администраторы
Сообщений: 512
Статус: Offline
Иногда я звонил ей по телефону и молчал.

- Ну что с тобой? - спрашивала она. - Говори немедленно, что с тобой. А то я не буду спать всю ночь.

И я бормотал в ответ что-то нечленораздельное, но бодрое.

- Ты вот что, - говорила она, - ты сначала сформулируй, что ты хочешь мне сказать, а потом звони. Договорились? А то я так не могу, я не знаю, что делать, как тебе помочь. Я и так думаю о тебе все время. Это даже мешает мне работать.

- Спасибо, - говорил я и вешал трубку. И сидел, обхватив голову руками, и не хотел жить.

А потом я снова набирал ее номер и на ее радостное "Алло!", будто у нее там шло невесть какое празднество, говорил:

- Я сформулировал.

- Ну? - радостно вопрошала она.

- Я тебя люблю.

- Я тебя тоже очень люблю.

- Только не говори "очень".

- Я тебя ужасно люблю.

- Я тебе поверю, когда ты просто скажешь, что любишь, - говорил я, кажется, начиная понимать, что со мной, - она меня не любила. Она дружила со мной.

Она сама сказала, что не может любить. Что боится любви. Что если она полюбит, то потеряет все сразу - свою живопись, свою свободу, свою голову, потому что иначе она любить не умеет.

- Если я полюблю, я погибну, - говорила она.

Я не хотел ее гибели, но я хотел ее любви.

И.Куберский.
Пробуждение улитки
 
liluДата: Понедельник, 2008-03-17, 1:52 PM | Сообщение # 3
Admin
Группа: Администраторы
Сообщений: 512
Статус: Offline
***

Это встреча новолунья, это двух сплетенных тел
Ненадолго обретенная свобода,
Будто ангел безымянный сонмы звезд крылом задел
И просыпал их излишек с небосвода.

Пусть звучит в ответ на «здравствуй» неизменное «прощай»
Прежней репликой из той же самой драмы,
Это ангел безответный, заглянув за тонкий край,
Отвернулся от представшей панорамы.

Только что же здесь такого, ну и кто здесь не герой,
И кому здесь не досталось пары строчек?
Это ангел милосердный, это месяц молодой,
Опрокинувшийся в бездну, словно летчик.

30 августа 2002

Игорь Куберский
Архиватор утрат
 
liluДата: Вторник, 2008-03-18, 5:27 PM | Сообщение # 4
Admin
Группа: Администраторы
Сообщений: 512
Статус: Offline
* * *

Памяти Александра Афанасьева

Когда он умирал, когда
Душа, почти расставшись с телом,
Полупрозрачна, как слюда,
Едва светилась... как хотел он
Туда, обратно, хоть на миг,
А, если б дал господь, - на сутки,
Чтоб незаконченный дневник
Пережитого, промежутки
Несказанного, тайну слов,
Улыбок, паузы молчанья,
Ей, с ним делившей хлеб и кров,
Отдать, вручить, как завещанье.

Как он хотел в тот светлый дом
Над озером, где неба запах,
Где там, под письменным столом,
Пес мордой на передних лапах
Лежал. Как он стремился к ней,
Его любившей без укора
Две тысячи ночей и дней,
Прожитых, Бог ты мой, так скоро...
Как он хотел туда, назад,
В тот дом, где верили и ждали,
Где в окнах пламенел закат,
Раздав им все свои медали,
Как он хотел, к ее лицу
С любовью простирая руки,
Опять подняться по крыльцу
Сквозь пелену последней муки.

9 ноября 2003

Игорь Куберский
Репетиция прощанья
 
liluДата: Пятница, 2008-03-21, 1:13 AM | Сообщение # 5
Admin
Группа: Администраторы
Сообщений: 512
Статус: Offline
* * *

То ли дождь, то ли снег, то ли града небесная рать, -
Так и мается день в наважденье жестокой мигрени.
В Петербурге опять холода, и пусть не привыкать,
Все же хочется в мае тепла да букета сирени.

Что за климат у нас, что за местность, ну что за дела...
Будь наш выбор, давно бы уехали в дальние дали.
Как нам быть с широтой, где, в чем мать родила,
Не гулять под магнолиями средь орхидей и азалий.

Чуть повеет теплом - мы уж тягостный фон перемен
Чуем бледной щекой, ожидаем их зябкою кожей.
Быть здесь тварью дрожащей, благословляющей плен
Этих мрачных циклонов, - призвание наше. Похоже,

Эта двойственность, это вмененное зло
Основные приметы нашего ломкого нрава,
Даже если по жизни нам вдруг невзначай повезло,
Мы долдоним себе: не по праву, мол, не по праву.

Все болит да болит, а не скажешь: возьми да отрежь!
Сколько можно дышать этих узких широт беспределом?
Будто прямо над нами в озоне неровная брешь,
Или это кромешный зазор меж душою и телом.

* * *

Июньская сирень, циклона холодок,
Вчерашнего дождя непережитый хаос,
Надежды и любви еще не вышел срок,
Да вера там, в листве, опять затрепыхалась.

Не много ль одному, не поздно ли, мой друг?
Посильна ли плечу пожизненная ноша?
Но снова на пути дохнет сиренью вдруг,
Что на твою любовь отчаянно похожа.

Июньская сирень... И грустно и светло.
На солнечном свету лиловые соцветья.
Постой, не торопись! Пусть времени назло
Опутает тебя сиреневою сетью.

ШАРЫ

Мимо окна пролетают шары
В стынущей мгле, в восходящем потоке,
Вдоль мокрых улиц, минуя дворы,
Словно сигналы воздушной тревоги.

Кто их хозяин? Какой продавец
Возле воскресного универмага?
Свадьбы ли традиционный конец
Или любви несложившейся сага?

Где же влюбленные, в чем их вина?
Страсти ли это пустые порывы?
Кто выпил чашу до самого дна?
Что же наделал он, нетерпеливый?

Или же это по ветру летят
Души людские в цветной оболочке?
Ангелы ли заступают в наряд,
Крылья раскинувши, поодиночке?.

Или хватило опять пустяка,
Чтоб разлилась, понеслась между нами
Жизни невидимой злая река
С полузатопленными берегами?

Игорь Куберский. Лирика
Архиватор утрат
 
liluДата: Пятница, 2008-03-21, 1:17 AM | Сообщение # 6
Admin
Группа: Администраторы
Сообщений: 512
Статус: Offline
* * *

Мне приснилось, что я умер,
Будто кто-то надоумил
Перейти черту.
Перейдя, я оглянулся -
За спиной канал тянулся,
Тусклый, в темноту.
Мир вибрировал обратный
Музыкою невозвратной.
И в одной из тем
Преисполнены печали
Голоса родных звучали
Из-за тонких стен.

И стоял я, незаметен,
Но не прерывался, светел,
Дух и ровно пульс стучал.
И сквозь смертную усталость
Все ясней обозначалась
Даль других начал.
Было как перед рассветом...
Если б мог я весть об этом
Передать теперь -
Позвонить по телефону,
Чиркнуть ласточкой с балкона,
Постучаться в дверь.

* * *

Земную жизнь пройдя до середины,
Я очутился в сумрачном лесу...

Данте Алигьери

Земную жизнь осилив на две трети,
Я в сумрачном лесу зажег костер,
Где бог земной, свои раскинув сети,
Их надо мной простер.

То тут, то там приоткрывались двери
В глухую тьму, и в сполохах огня
Земных страстей непуганые звери
Смотрели на меня.

Закон суров, неумолим обычай...
Пусть оказался путь земной не впрок,
Я в этот лес пришел не за добычей,
Я прогулял урок.

Но мне остались пляшущие тени,
Оранжевого света рваный круг
Да третья доля неземных мгновений,
Завещанных не вдруг.

* * *

Ну, вот он, юбилей... Право, смешно самому.
А давно ли я был дворовым мальчишкой,
Стрелял из самодельного поджига и по уму,
Если и отличался от сверстников, то не слишком.

В памяти была война, перегородившая детство,
Марши духового оркестра, Советское Информбюро,
Черная тарелка репродуктора, от малярии горчайшее средство
Под названием хина, эвакуации сырое нутро.

То свет, то тьма, то голос матери рядом,
Ожидание отца, вечная песнь о разлуке,
Он же был уверен, что погибнет под Сталинградом,
И хотел, чтоб остался сын. Еще какие-то звуки

То ли воздушной тревоги, то ли душевной смуты,
То ли просто горестного женского плача,
Память - это озаренные светом минуты,
Их не так уж много, но и немало, а значит,

Значит, праздник жизни все-таки грянул,
Несмотря на то, что обстоятельства были против.
И если есть время, оно сложено из гранул
Наших воспоминаний, тех, на высокой ноте...

Игорь Куберский. Лирика
Архиватор утрат
 
liluДата: Среда, 2008-04-02, 10:02 PM | Сообщение # 7
Admin
Группа: Администраторы
Сообщений: 512
Статус: Offline
Вскоре Улитка переехала, и я был этому рад. Из района застройки шестидесятых
годов, из "хрущевок", среди достоинств которых есть и то, что жизни им положено
лет пятьдесят, -- значит, когда-нибудь их непременно снесут, -- из такого вот
района Улитка переехала в Санкт-Петербург, прямо в середину девятнадцатого века,
на канал Грибоедова, бывший Екатерининский, в четырехэтажный особнячок, вышедший
из капитального ремонта целым, хотя и сильно поврежденным. От истории в нем,
конечно, ничего не осталось, как и в тысячах других зданий, отремонтированных
так, чтобы капитально отшибить память бетонными плитами новостроя. И все-таки
место было уникальное -- петербургская Коломна. Рядом, совсем рядом, была
Театральная площадь, собор Николы Морского, до которого можно было идти по
Садовой, чтобы, поднявшись на чудесный пешеходный мостик, одним взглядом окинуть
золотые купола и голубые стены за сетью деревьев, убегающий по прямой Крюков
канал, что там, дальше, за Мариинским театром, впадает в Мойку; в воде тихо
плавится небо, и глядится в нее красавица колокольня, словно на миг покинувшая
своего строгого родителя; но можно пойти к Николе и по проспекту
Римского-Корсакова, бывшему Екатерингофскому... и куда ни глянь -- адреса,
адреса. Кажется, вся русская литература, музыка, живопись побывали здесь.

Горевать ли, что в лучшем случае только таблички напоминают об этом, а внутри
пусто, голо, мертво? Я уже не горевал -- я шел в февральский глухой морозный
вечер привычным путем к Улитке, и все эти темные, облезлые, облупленные дома с
разодранными подворотнями, загаженными лестницами, с выбитой узорчатой решеткой
перил (а когда-то там лежали ковры), все эти убийственные дворы-колодцы с
вонючими помойками, по которым брезгливо шастали подвальные кошки, -- весь этот
знакомый с детства городской разор, заматерелый неуют, почему-то только
прибавлявшийся, множившийся по мере того, как я рос, а теперь вот старел, -- все
это так давно стало неотъемлемой частью моей жизни, частью меня самого, что
смешно было бы искать виноватых. В самом деле, от Европы у нас только фасад --
мечта о красивой жизни, а двор помоечный -- наша реальность.

И.Куберский.
Пробуждение улитки
 
liluДата: Среда, 2008-04-02, 10:03 PM | Сообщение # 8
Admin
Группа: Администраторы
Сообщений: 512
Статус: Offline
ДАНО ли нам чувство реальности, можем ли мы знать наверняка, что если бы
поступали так-то и так-то, то получилось бы именно то-то, а не что-нибудь иное,
чего и представить себе нельзя. Ведь у всех у нас две жизни. Об одной мы можем
легко рассказать себе и другим, всему находя объяснение, распутывая узелок за
узелком. Мы носим ее как шерстяную фуфайку, она греет, хоть и сквозит на свету.
Это то, что мы про себя придумали, что имеет смысл и что оправдывает нас. Другая
же -- это клубок пряжи, сучащаяся нить нашего чувства; нам хочется связать
что-то полезное, но одно неосторожное движение -- и петли вновь ползут.

И.Куберский.
Пробуждение улитки
 
liluДата: Четверг, 2008-04-03, 4:37 PM | Сообщение # 9
Admin
Группа: Администраторы
Сообщений: 512
Статус: Offline
-- Расскажи мне про Ленинград, то бишь Петербург, -- просит она, -- какой он?
-- Он красивый, -- говорю я. -- Лучше его только Париж, но он величественнее
Парижа.
-- Что значит величие? -- спрашивает Кармен.
-- Не знаю. Это все равно что стоять перед морем. Но в Петербурге нельзя жить,
им можно только любоваться.
-- Почему?
-- Он придуман. Он вывезен по кускам из Европы и поставлен на нашем болоте.
Петербург -- это наша российская тоска по Европе, это город-фантом. Чтобы город
стал городом, он должен сам родиться, маленьким и невзрачным, а потом вырасти. А
Петербург, скорее даже Санкт-Петербург, сразу стал взрослым. У него не было
детства. Люди без детства -- суровые людй, а иногда даже жестокие и страшные.
Таков и Петербург. В нем одиноко. Поэтому в нем долго никто не хотел жить и туда
сгоняли силой. Достоевский называл его сном. Но и молодым, сильным
Санкт-Петербург никогда не был -- он сразу стал болеть, гнить, рассыпаться. Он
прекрасен, но у него старые больные кости. С нами вечно так -- мы способны
перенять у Запада только внешнее. Вот и штукатурим из года в год тот же самый
гнилой кирпич. Этот больной город породил великую литературу, которая тоже
больна. У нее больная совесть. Вообще все здоровое европейское на русской почве
почему-то начинает болеть. А собственного здоровья у нас или нет, или его упорно
не замечают, потому что мы живем с вечной оглядкой на Запад. Петербург -- это
окаменевшая оглядка на вас.

Игорь Куберский. Лирика
"Ночь в Мадриде"
 
liluДата: Пятница, 2008-04-04, 4:50 PM | Сообщение # 10
Admin
Группа: Администраторы
Сообщений: 512
Статус: Offline
26.08.01 22:31:00 msk
Сочинитель

Кстати о птичках
О волнистых попугайчиках есть неодобрительный пассаж в моем романе про Улитку. Теперь у меня есть повод рассказать нечто иное.
Пять лет назад моей старшей внучке Анечке купили волнистого попугайчика. Он был желтый, грустный, и большая дорогая клетка с прибамбасами, в которую попугайчика поместили, его не радовала. Он молча сидел на жердочке, ел мало и неохотно. Тогда ему купили голубую самочку. С самочкой он стал счастлив. Я не видел птичек дружнее, и, если бы он умел говорить по-нашенски, думаю, он бы поведал мне много «интересного и поучительного» (привет Фемъи) о тайнах брачной гармонии.
Лето попугайчик проводил со своей законной подругой на даче в Репино. В этом году его хозяйка Анечка с родителями отдыхала в основном под Лугой, и забота о нем сначала легла на плечи соседки под дачному участку, а потом — на мои, поскольку я повадился ездить с дочкой на эту дачу по выходным. Мне вручили коробку со специальным просо четырех сортов, содержащим какой-то процент необходимого птицам йода, и попросили два раза в неделю заполнять две кормушки и наливать воду в пробирку с желобком. Что я и делал.
Приезжая, я выносил клетку с попугайчиками на свежий воздух, на солнце, и они начинали радостно скрипеть, заливисто, по-милицейски, свистеть и чвыкать. Но и дома, в тепле, которое я разводил, они не молчали, так что на ночь я накрывал клетку большим полотенцем — в темноте попугайчики мгновенно затихали. Утро для них начиналось с минуты исчезновения полотенца.
Не буду описывать, как дружат между собой во всем согласные супруги, — следить же за ними было одно удовольствие. Они никогда не выясняли между собой отношений — они просто жили вместе и радовались друг другу каждый день, сидя на жердочке плечом к плечу, хотя в просторной клетке всего было по два, даже две кормушки.
В последний мой приезд на дачу мне позвонила моя старшая дочь (мать Анечки), и я сказал, что корма попугайчикам осталось на один раз, а что дальше — я не знаю.
— Потом насыплешь им геркулесовых хлопьев, — сказала дочь.— В следующее воскресенье мы сами приедем.
Заполнив кормушки, налив воды, я с младшей дочкой уехал с дачи вечером в прошлый понедельник, рассчитывая вернуться в пятницу вечером же, после работы. Но застрял в городе, и только около полудня в эту субботу мы с дочкой, открыв двери, ступили на веранду дачи в Репино. Чтобы попасть в большую комнату, где стояла клетка, надо было снять замки с решеток, ограждающих вход, и, проделывая эту операцию, я нервно прислушивался — как там, живы ли? Почему-то я волновался, хотя по всем расчетам ничего особенного и экстраординарного не могло произойти в эти четыре дня, корм оставлен, вода тоже. Если даже корма чуть меньше, чем требуется, — ничего, продержаться птички. А как же в дикой природе, на воле, когда живешь в постоянной экстреме? К ней-то природный организм приспособлен отлично. Взять того же человека – даже голодая по сухому варианту, может продержаться семь дней, если не больше...
В ответ на мою возню с железом из комнаты раздался неуверенный птичий голосок. «Слава богу», — подумал я, хотя в подсознании отметилось, что голос был всего один.
Не знаю, до сих пор не знаю, что такое интуиция, и какова ее природа, но что-то такое я предчувствовал. Правда, по жизни я всегда готов к худшему, потому что именно на него и понадобятся дополнительные силы. Но разве это и есть интуиция? Короче, наконец мы вошли, и в полусумраке комнаты я увидел клетку на столе и самочку в ней, на верхней жердочке. А где же наш желтенький самец? Он лежал на дне клетки, в углу, уронив голову между полураскрытых крыльев. Он был мертв. Напрасно мы выносили его не солнце, грели в руках, напрасно я применял свои экстрасенсные способности — если бы, вопреки Главному Закону Природы, я бы оживил его, я был бы богом, я же всего лишь обычное земное существо, которое тоже смертно.
В его клюве застряло недолущенное зернышко, а в глазах-точечках сохранилась влага, отчего и казалось, что его еще можно оживить. А если он просто окоченел от ночного холода? Моя пятилетняя дочка вспомнила, как Дюймовочка оживила ласточку, и я отдал попугайчика в ее детские руки, надеясь на последнее чудо детской энергии, света и чистоты. Попугайчик был мертв. Может быть, со вчерашнего дня, с той самой пятницы, приехав в которую, я бы застал его живым и подсыпал бы ему, изголодавшемуся, овсяных хлопьев. Да, обе кормушки были пусты – в них осталась почти одна мягкая шелуха, зернышки попадались, но птичкам пришлось бы их поискать.
Но почему же самочка жива и по всем признакам даже не ослабела, и, когда я ей подсыпал корму, не набросилась на него, а поклевала разве что чуть-чуть, вот только к налитой воде оказалась неравнодушна? Да, почему самочка осталась жива? Неужели потому, что самой природой женский организм задуман как более выносливый?
И тут меня пронзила догадка: Он, этот желтенький супруг своей голубенькой супруги, уступил ей свою кормушку, отказавшись от еды, – лишь бы она выжила в том кошмаре, который я им устроил. И она выжила. А он, когда последние силы покинули его, разжал коготки и прямо с жердочки, планируя, упал в угол и умер.
Сегодня, в четыре часа дня, уезжая с дачи, мы с дочкой похоронили его.

И.Куберский. Гостевая книга

28.08.01 19:15:58 msk
Сочинитель

Я боюсь держать в доме животных, включая птичек. Потому что они умирают или погибают. На моих глазах на нашу собачку, спаниэля, набросилась самка бультерьера и, схватив за ухо, стала мотать вокруг себя. Помню этот крик… Потом, правда, не сразу, наша собачка из-за этого и умерла.
В прошлом году от нас возле залива убежала в густые заросли морская свинка, чтобы наверняка погибнуть в первые же холода. Мы сразу купили другую - самца. Недавно я прихоти младшей дочки возил его на дачу. Надо было видеть, как он затрепетал, втянув ноздрями воздух свободы, когда его опустили в траву, еще в корзинке. На сей раз я был настороже и, когда он прыгнул, я его поймал.
За неделю до гибели попугайчика у моей старшей дочери погиб гораздо более серьезный зверь, любимец семьи, и звонить ей с новым жутким известием мне было нелегко. Но я собрался с духом, набрал номер ее мобильника (она была под Лугой) и все рассказал: что самец погиб, а самочка осталась, и так далее и тому подобное.
- Они оба самцы, - сказала мне дочь. – Это мы потом узнали. А желтенький – он давно стал болеть. Еще соседка говорила, что с ним что-то не так. Ты тут ни при чем. Похорони его до нашего приезда, хорошо?
Мне, конечно, стало легче, и, конечно же, груз вины упал с моей души. Наверное, и вам, кто прочел эту историю, стало сейчас легче. Но почему? Ведь попугайчик-то все равно мертв. Или "логичная" смерть не вызывает у нас эмоций?
И еще. Что делать с легендой о большой и красивой любви? И жертве ценой в жизнь.

И.Куберский. Гостевая книга

 
liluДата: Понедельник, 2008-04-07, 0:21 AM | Сообщение # 11
Admin
Группа: Администраторы
Сообщений: 512
Статус: Offline
Я подошел к окну во всю стену и раздвинул
темные плотные занавески. За стеклом был балкон, а за балконом внизу -- море. Я
открыл стеклянную створку двери и подошел к перилам. Вот оно, подумал я, как
будто все, что я видел прежде, было предуготовлением к этому. Сначала панорама
неба, огромного, разного, но там, на стороне океана, где должно быть солнце, --
нахмурившегося; ниже неба, справа, -- панорама гор, ниже гор -- белая дуга
города, ниже дуги -- синяя бухта Конча, посреди бухты -- зеленая гора острова
Санта-Клара, а за островом, в левом конце дуги, -- мыс еще одной зеленой горы по
имени Ургуль. Полагаю, в одном из прежних своих воплощений душа, которую больше
не рискую назвать своей, была в более тесной связи с морем, скажем, принадлежала
какой-нибудь морской птице, может быть даже противной хищной чайке, и в моем
сне, когда душа свободнее от того, что я ей днем навязываю, она и пытается
летать. Да, вспомнил! Или вспомнилось -- что летал я не только в комнатах, но --
пусть очень редко -- и над водой. А вот других летающих я не помнил -- видно,
они летали в своих собственных снах.

Игорь Куберский. Лирика
"Ночь в Мадриде"
 
liluДата: Понедельник, 2008-04-07, 10:43 PM | Сообщение # 12
Admin
Группа: Администраторы
Сообщений: 512
Статус: Offline
Три корриды
рассказ (16 июля 2001)

I (письмо)

Видела по телевизору очень тяжелую корриду, которая мне приоткрыла новые законы (я их не знала раньше) и которая потрясла меня своей жестокостью, хотя, поверишь ли, я фанатичная приверженка корриды.

Дело в том, что во время этой корриды начался ливень, публику как ветром сдуло под навесы наверху, а круглая арена в какие-то секунды превратилась в бассейн. В корриде, как ты знаешь, участвуют три матадора и шесть быков, то есть на каждого по два быка, по два выхода. Все ждали решения президента корриды. Я в своем углу просто не сомневалась, что коррида не состоится. Пока президент думал, выходил на арену, матадоры, а в основном их помощники, пробовали, увязая ногами, эту песочную хлябь, качали головами, хмурились, кто-то из них даже переругивался с публикой, требующей продолжения. Слов не было слышно, но и без слов все было ясно. Публика из укрытия - давай, давай, мол, уплочено! А с арены - а ну-ка спустись, спустись, попробуй сам!

Публика, возбужденная дождем и теснотой там, наверху, требовала зрелища, и президент смалодушничал, это зрелище разрешил, выбросив через балкон своей президентской ложи белый платок. И началось... падающие разгневанные быки, падающие с завязанными глазами лошади (не знают, бедные, ни куда падают, ни откуда эти безумные удары под брюхо), замкнутые лица матадоров, гордая независимость там, на середине арены, наедине с быком, по щиколотку в воде. Оле!.. О-ле!.. О-ле! Ливень не смущает темпераментных зрителей, а плащ - опора, спаситель матадора - предает, не взмывает, подло липнет к телу. Не успевает оторвать его от себя матадор и, поддетый рогами, описав правильный полукруг в воздухе, всем телом плашмя падает в грязь под рога к быку. И так лежит, без движения, без сознания, открытый этим рогам. Тут подоспели помощники и отвлекли быка, уже собиравшегося еще раз поддеть неподвижного матадора. Унесли тело...

Вышел один из двух оставшихся матадоров и довел ритуал до конца - убил быка. Он был цыган по национальности, красивый, с пластикой танца в движениях; хотя что там можно было показать под этим сумасшедшим ливнем? Так вот, убив этого быка, он вынужден был снова выйти, так как второго матадора бык тоже поднял на рога, и не один раз. Он снова вышел и убил быка-убийцу, а в загоне еще оставалось четыре быка, и по законам корриды они тоже должны были быть убиты, независимо от количества матадоров...

Матадор-цыган снял туфли и босиком провел еще четыре схватки под ливнем. И каждый раз соблюдался ритуал от начала до конца, с почетным проходом по кругу после убийства быка, с уходом за загородку и опять с выходом на новый бой... Только выходил все тот же единственный оставшийся боец. Когда последний бык упал, когда закончилась коррида, закончился и дождь, и потрясенные зрители бросились вниз, подняли на руки матадора и понесли его над собой по кругу арены. Его несли, а он плакал. И это не были слезы радости. Конечно, все знают, что матадорам платят большие деньги, за корриду - два миллиона песет, а то и больше, однако до этого я как-то все думала за искусство, за риск... Но вот чтобы их так легко за эти деньги посылали на смерть - этого себе не представляла. И вот увидела. Вот оттого он и плакал, этот матадор. От унижения.

Конечно, понимаю, все относительно. Посылают на верную смерть и за бесплатно, но то уже другие игры, не зрелище, не театр, не представление...

Игорь Куберский. Лирика
"Ночь в Мадриде"
 
liluДата: Понедельник, 2008-04-07, 10:47 PM | Сообщение # 13
Admin
Группа: Администраторы
Сообщений: 512
Статус: Offline
Три корриды
рассказ (16 июля 2001)

II (рассказ)

НЕУЖТО настал черед корриды? Неужели без нее не обойтись? Как мне о ней рассказать, почти ничего про нее не зная? Так и остаться в позе спасительного незнания? Но о корриде так не получится - другая мера чувств, другие страсти: жизнь и смерть схватываются взаправду на твоих глазах, и неизвестно, чем это кончится... О корриде я читал у Мериме, Бласко Ибаньеса, Хемингуэя и Карлоса Рохаса в его романе "Долина павших", хотя роман не о ней, а о Гойе, но и у Гойи есть коррида, и еще у Пикассо - целый цикл, всегда меня волновавший, под названием "Тавромахия", то есть искусство корриды. Бык по-испански - торо, а того, кто выходит его убивать, называют тореро, или матадор. Нашему уху привычней "тореадор", но это французский вариант. КАрмен у нас тоже известна как КармЕн - все из-за тех же французов - Мериме, Бизе... Еще в прошлом веке, пока не пробили тоннели для железной дороги через Пиренеи, Испания считалась труднодоступной страной. Путь посуху лежал к ней через Францию, и для нас, русских, Испания долго существовала во французском переложении.

У тореро, которого еще называют эспада, много помощников - пеших, как он, и на лошадях. Тот, кто на коне, с пикой, зовется пикадор, а того, кто втыкает быку в загривок маленькие разноцветные то ли пики, то ли стрелы, зовут бандерильеро. Есть еще пеоны - то бишь самые младшие тореро, словно забредшие сюда из мудреных книг по технике стиха... Поначалу тореро вооружен лишь малиново-красным плащом с желтым подбоем, и только под конец ему разрешают взять шпагу. Если дело дошло до шпаги, то чаще всего ясно, кто кого, а пока у тореро только плащ, может быть всякое. Схватка же состоит в том, что бык нападает, а тореро защищается. Защищается тореро тем, что вместо себя подставляет атакующему быку плащ. Со стороны кажется естественным, что тореро уклоняется от удара рогов - и раз, и два, и много десятков раз - так ведь и боксер старается избегать ударов противника. Но я не помню боя, чтобы боксеру хотя бы раз не попало... А если попадет тут, то это или смерть, или рана, подчас тяжелая. Значит, искусство тореро в том, чтобы вообще на рог не попадать. Искусство тореро должно это исключить. Притом тореро не должен избегать быка - если он будет работать далеко от быка, его освистят и прогонят. Кому интересно, пусть еще раз перечтет страницы "Фиесты", где Джейкоб объясняет Бретт, что к чему. Сестра мне ничего не объясняла, хотя любила и знала корриду. И еще... У Хемингуэя попадаются термины из тавромахии, один из них - "вероника". Это, объяснили мне в Испании, когда тореро касается плащом морды быка, как Святая Вероника, вытиравшая своим покрывалом лицо Христа... И еще только одно признание: "Ни одна трагедия мира не захватывала меня до такой степени". Это сказал о корриде Проспер Мериме.

На днях у нас в телевизионной программе новостей показали фиесту, подготовку к корриде, когда привезенных быков гонят по огороженной улице к цирку. Как всегда, впереди стада мчалась толпа храбрецов. Игры со смертью - в крови испанцев. На сей раз не обошлось без жертв - столько-то убитых, столько-то раненых. Пропустил, где это было,- в Севилье? В Памплоне? Человек выскочил навстречу судьбе, и это ему было дозволено. Никто не мешал ему испытать себя, никто не помешал и быку быть самим собой. Поразительная традиция, лично у меня вызывающая глубокое уважение к народу, который ее сохранил.

...В то утро я проснулся от странного, но знакомого шума и понял, что это дождь, и подумал, что это мне снится. Но сквозь опущенные жалюзи шел запах мокрой травы, земли и листьев, и я понял, что это наяву. Да, шел дождь. Над нашим садом, и дальше, над крышами соседних домов, верхушками деревьев, растущих там, низко ворочалось тяжелое небо, как на родном моем Севере - холод и дожди потрудились надо мной гораздо больше, чем горячее солнце. Первое утро в Испании, когда я проснулся не гостем, а своим... До обеда - нет, обед тут вечером, - значит, до сиесты дождь то обрушивался настоящим ливнем, то принимался моросить, и мы были почти уверены, что коррида не состоится, первая из последних трех осенних коррид в Мадриде. Но уже с двух часов дня словно кто-то подвесил под тучами прозрачную защитную пленку, и, хотя небо напускало на себя мрачный вид - то собирало темные свои ряды, то распускало их, - ни капли дождя больше не упало на землю. В пятом часу сестра вывела из гаража свой "форд", открылись ворота по мановению фотоэлемента, и, подождав, пока они закроются, мы покатили из Моралехи. Этой первой после летних каникул корриды ждал весь Мадрид, и сразу же стало понятно, что машины, слева и справа, сзади и спереди сопровождающие нас, спешат туда, на Пласа де Торос.

Небо словно набрало в рот воды и топталось в отдалении с надутыми щеками и неясными намерениями, а машины все шли и шли, со всех сторон стекаясь к кратеру с желтой горловиной, к воронке, затягивающей всех, кем бы они ни были в жизни, - всех без разбору. Как же его назвать, этот кратер, - стадионом, цирком под открытым небом, колизеем? Да еще с четырьмя порталами, торжественными, как у собора. Это и был собор, сбор, сборище, со своей молитвой и своим богом - то ли человеком, то ли быком, то ли человеко-быком - минотавром. Пока мы мчались по скоростной Авениде де ля Пас, сестра рассказывала мне историю о быке, могучем и красивом, который своим появлением на арене заворожил всех. Он был так ретив, что немедля бросился в атаку на одного из помощников тореро - их еще зовут альгвасилами - и вслед за ним перемахнул через полутораметровый деревянный барьер. За барьером, естественно, сидели зрители, и тот сектор, куда бык сиганул, опустел в мгновение ока... Когда же быка удалось наконец водворить на арену, оказалось, что он стал прихрамывать на одну ногу, видимо ушибленную во время чемпионского прыжка. Как беспощадна толпа! Только что она ревела от восторга, и бык справедливо принимал это на свой счет, а теперь она засвистела, заулюлюкала, требуя, чтобы быка заменили. По правилам корриды хромой бык не боец. Бык вертелся на арене, всем своим видом показывая, что он готов, но его мнение уже никого не интересовало. Не боец, и все тут. Не мачо. Его начали заманивать плащами обратно в ворота, в загон, но бык обиделся, заупрямился и к воротам не пошел. Он поискал глазами, на кого бы еще напасть, и, увидев странную фигуру - пикадора на коне - ковырнул землю слева и справа и помчался вперед, опуская рога. Но пикадор вовсе не собирался встречать его пикой, нацеленной в загривок, чтобы поубавить спесь здоровяку, - бык уже был вне игры, президент корриды уже подал знак, чтобы быка заменили, и пикадор, в своем железном правом сапоге отчасти похожий на Дон-Кихота, поспешно пришпорил лошадь и поскакал от греха подальше. Бык преследовал, и тогда пикадор поскакал к воротам, чтобы увлечь и быка, но тот, едва увидев их распахнутый зев, остановился как вкопанный и сразу потерял интерес и к лошади и к всаднику. Он снова вернулся на середину арены - он убедился, что его боятся, и это еще больше возбудило его. Помощники матадора подбегали к нему, размахивая плащами, но стоило ему сделать выпад, как они опрометью мчались к спасительному барьеру, точнее - к закуткам в нем, где можно было укрыться человеку, но куда не пролезала голова быка. Зрители свистели, а несколько квадрилий, то есть команд из помощников матадора, не могли справиться с быком. Он, казалось, упорно искал своего главного противника и, не находя его, еще пуще ярился. Тогда на арену вышли погонщики-вакьеро с вожаками-быками, чтобы те, окружив быка, отвели его к стаду. Но что-то в быке смутило умудренных опытом вожаков, или он сказал им какое-то заветное слово, только они вдруг отошли в сторону и, несмотря на все старания вакьеро, так и держались поодаль, словно вспомнив о древнем правиле поединка: двое дерутся - третий не мешай. Мне не известно, как воспитывают боевых быков, как они проходят свою тавромахию, но каждый из них появляется на арене только один раз, потому что, если даже он убьет своего противника, другой противник убьет его; у быка мало времени, чтобы достичь вершин мастерства, всего-то треть часа, тогда как тореро совершенствуется десятилетиями... Закон один - настоящий боевой бык жаждет боя, и это для него важнее всех прочих страстей. Вот почему наш бык не уходил.

Долго еще мучились с ним квадрильи с их эспадами, альгвасилами, пеонами и бандерильерами, пока один из матадоров, которому сбили шляпу прилетевшей из рядов кожаной подушкой, не вышел вперед и не сказал быку: "Ну что, атакуй, такой-то сын такой-то шлюхи, так тебя и так!" До барьера было далеко, но матадор, помня о хромоте быка, рассчитывал успеть, а бык, не зная, что он хром, рассчитывал достать - вот-вот его отточенный рог, проткнув шелк, расшитый золотыми галунами, пригвоздит трепыхающуюся хлипкую плоть к деревянному глухому забору... Но в последний миг матадор нырнул куда-то, скрылся с глаз, будто растворился в дереве, и бык, не удержавшись, вонзил в ограду правый рог. Ошеломленный ударом, бык поднял голову, высматривая обидчика, и в этот миг из не замеченной им щели взвилась чья-то рука с чем-то ослепительно блеснувшим на солнце, и он почувствовал, как в точку, где кончается череп и начинается шейный позвонок, что-то вошло нежно и сильно, и он уронил голову между колен. Его бросило в жар, боль была похожа на сладостную истому, какой прежде он не знал, она была такой пронзительной и слепящей, что он на несколько мгновений как бы перестал видеть и слышать. Он вдруг почувствовал, что смертельно устал, передние ноги сами собой подкосились, и он сел, кивая головой, будто засыпая, но и сидеть было тяжело и неудобно, и, собрав силы, он снова встал, удивляясь, что ноги его плохо слушаются и он покачивается на них, как на ходулях, какие он видел на деревенском празднике, - он так и решил, что это кто-то подшутил над ним, поставив на эти длинные палки, вот и земля куда-то ушла из-под ног; он неуверенно шагнул, разыскивая землю, но вместо нее увидел перед собой тонкие ноги в черных чулках и черных туфлях без каблуков, с бантиками - какие они слабые, чахлые, с отвращением подумал он и дернулся к ним рогами, чтобы прогнать, но тут его осенило, что это его собственные ноги, и он с удивлением жалостливо глянул на них, веря и не веря своей догадке, что он вовсе не бык, а кто-то другой, и вдруг он поплыл, только непонятно - в воде или в воздухе, да это и неважно, тело исчезло, и он радостно подумал, что оно и не нужно, и все, что еще несколько мгновений назад было его страстью и смыслом жизни, оказывается, тоже было не нужно; жить - это когда вот так легко, как сейчас, как же он раньше не догадывался,- теперь не только забор, но и все четыре - одна над другой - арки колизея были ему нипочем, он безусильно поднялся над ними, скосив глаз, глянул вниз на качнувшееся под ним золотое пятно арены с черной неподвижной тушей у ограды и, жадно втянув ноздрями чистый горний воздух, веющий родными пастбищами Андалузии, направился к ним.

...Впрочем, есть и другое мнение на сей счет, ну, скажем, того же дорогого мне Проспера Мериме: "К неудовольствию господ поэтов, мне приходится заявить, что ни у одного из всех когда-либо виденных мною животных не было в глазах так мало выражения, как у быка. Или, вернее, ни у одного из них оно не менялось так слабо: бык почти неизменно выражает одну жестокую, звериную тупость".

Игорь Куберский. Лирика
"Ночь в Мадриде"
 
liluДата: Понедельник, 2008-04-07, 10:50 PM | Сообщение # 14
Admin
Группа: Администраторы
Сообщений: 512
Статус: Offline
Три корриды
рассказ (16 июля 2001)

III (явь)

Мы уже успели припарковать машину, сестра радовалась, что так удачно (хотя до Пласа де Торос было еще с полкилометра), и теперь спешили по тротуарам, через перекрестки; мигали светофоры, мелькала полиция в бело-черных касках, машины прибывали, как птичьи стаи, а там вдалеке, на подходе к цирку, уже кишел птичий базар. Все было как перед футбольным матчем, хотя я давно уже не хожу на футбол, даже толпа похожа - вдруг какая-то иная толпа, чем в центре Мадрида, как бы пониже рангом, пошумливей и попроще, почти своя, родимая, только меньше женщин и больше мужчин, смуглых мужчин с сумрачными глазами, и другие, как бы театральные, жесты, и другая речь - дробно-стремительная, напористая. Пожилой и плохо одетый человек в нижней галерее неподалеку от входа продавал полиэтиленовые накидки от дождя. Их брали, и человек возбужденно улыбался.

- Повезло бедняге,- сказала сестра, - сегодня его день.

- В каком смысле? - спросил я.

- Где-то он все это купил за гроши, привез. Теперь продает по своей цене. Дождь ему в помощь. Сегодня он что-то заработает.

Вот еще что: в толпе было много стариков, и это мне было непривычно. В моей родной толпе больше старух, а старики остались где-то там, в сталинских лагерях да на полях войны, а если и попадаются, то думаешь: что делал, как выжил, какой ценой, по какую сторону колючей проволоки? И этих стариков Испании я мысленно спрашивал: кто они, ведь все они прошли через гражданскую войну, значит, по большей части - на стороне Франко, но были, наверно, среди них и республиканцы, те, кто выжил, отсидел, вернулся и был прощен, хотя так и остался с клеймом "красного" и о прошлом своем молчал. Испанские старики - они совсем не походили на русских, темперамент их не угас, а обычай жить открыто, на людях, в тех же чайных, кафе, ресторанчиках, отшлифовал манеры; следить за каждым из них было одно удовольствие, каждый из них гордо нес себя и не ронял, и чем мизерней была его жизнь и его хлопоты, тем царственней были его жесты.

На широких каменных галереях, вкруговую опоясывающих цирк, было уже полно народу. У входов на трибуны дежурили контролеры. Тут же давали напрокат плоские дерматиновые подушки, так как сиденья на трибунах были не из дерева, а из бетона. Подушки были сложены в штабеля, и возле них зарабатывали себе на жизнь старики. Сразу было понятно, что здесь они с детства, с юности и знают про корриду все. Зрители не спешили занять свои места, ходили по галереям с подушками под мышкой, вдвоем, втроем, а то и семейными кланами; некоторые кланы, судя по одежде, были знатными и богатыми, но и они, как и подавляющее большинство одетых просто и скромно, держали те же самые черные облезлые подушки, одинаковые для всех. Встречались красивые, тщательно накрашенные женщины с подведенными жгучими глазами, блеск их вечерних туалетов из-под небрежно накинутых плащей и тонкий аромат дорогих духов наполняли воздух этих просторных каменных галерей взволнованным предощущением праздника. Знатные женщины были в мантильях. И везде ощущалось сознательное панибратство плебса и патрицианства - все здесь были равны равенством свидетелей языческого жертвоприношения. Да, да, коррида, и я в этом убежден, хотя, может быть, излагаю давно известную истину,- коррида в католической Испании, в стране, где сила религии и посейчас велика, коррида - это действо абсолютно языческое, дающее выход могучим человеческим страстям, зажатым в тиски строгой морали.

Возле одной из арок толпа зрителей смотрела вниз, и мы протиснулись на освободившееся место у каменного барьера. Внизу был служебный дворик с разгвазданной копытами почвой и запахом стойла. Дворик был полон людей, но то были как бы свои, приближенные...

- Смотри, - сказала сестра, указывая на высокого неправдоподобно стройного пожилого мужчину, большими шагами пересекавшего дворик,- это Рафаэль Альберти. Это он, он, - подтвердила она, видя мое изумление.- Он вернулся из эмиграции только после смерти Франко. Я знаю, что он ходит на все корриды, ни одной не пропускает...

Господи, Альберти! Он дружил с Лоркой, он знал моих любимых Антонио Мачадо, Хименеса... И вот он, живой, сильно траченный временем красавец, но мужчина - черт побери! - мужчина, а не дряхлый восьмидесятипятилетний старик... Если наш век оказался для русской поэзии серебряным, то, я согласен с Ахматовой, для испанской поэзии - он золотой. Из всех нынешних классиков Альберти был первым и последним, кого я увидел вживе. Даже к Ахматовой я не успел, а лишь к ее отпеванию в соборе Николы Морского.

...Мужчины, все больше знатные, в сопровождении вечерних красивых женщин, оживленно говоря и жестикулируя, потянулись к выходу из дворика, ибо время приближалось к пяти часам пополудни. Еще шибче забегали внизу люди в синей униформе служащих, и на середину дворика, ведя под уздцы высокого коня, вышел очень высокий пикадор. Даже отсюда, сверху, оба они казались гигантами и, наверно, были таковыми - человек и конь, одними из первых принимающие на себя всю мощь и ярость выпущенного на арену быка. Пикадор постоял у коня, перебрасываясь шутками с теми, кто его окружил, пожал кому-то руку, выкурил, глубоко затягиваясь, сигарету и сонным движением профессионала легко оказался в седле. Он повернул коня, и я наконец увидел, что это брякало, как цинковое корыто моего детства,- это был огромный железный сапог, в который, как в стремя, пикадор вдел правую ногу. Прямоугольное голенище этого сапога было до колена. Ага, догадался я, это от удара рогов. Значит, быка пикадор встречает правым боком. Только при виде этого сапога, единственного, что осталось от рыцарских доспехов, но по форме гораздо грубей, примитивней, и не кованого, а скорее клепаного, что, наверно, имело свои резоны, - только при виде его я осознал, каким же мощным должен быть удар быка.

- Ну что, Игнаша, пойдем? - сказала сестра.- В испанском языке есть такая пословица: все на свете может опоздать, а коррида начинается всегда вовремя.

Я посмотрел на часы - было без десяти пять. Мы нашли свой сектор, контролер оторвал край билетов. Вон оно внизу - круглое поле арены. Трибуны были уже полны пестрой толпой, где-то слева над нами играл духовой оркестр. Мы положили на бетон свои подушки и сели. Воронка цирка была крутой, и мы сидели, как на закорках у занимавших нижние места. Возбуждение здесь было очевиднее, чем там, на темноватых галереях. Знакомые махали друг другу, кричали через головы, похоже, получая удовольствие быть на виду.

- Что мне у них нравится, так это жесты, - сказала сестра. - У них целый язык жестов. А руки женщин в танце - это такое... такие страсти, куда там... А ведь есть еще язык веера для разговора с любовником... Знаешь, что это значит? - И она повторила жест, которым наш сосед слева объяснялся с кем-то за нами,- она закрепостила кисть левой руки, согнутой в локте, и быстрой рыбкой пропустила под ней кисть правой.- Это он показал, что по-тихому смотался из дому, пока там жена, теща, то да се... А это знаешь? - И она прижала палец под нижним веком.- Это значит - заливай, но я тебе не верю. А поцеловать большой палец - это на счастье. Или вот...- И она сделала рожки из указательного пальца и мизинца.- Это от сглаза.

Закрапал дождь, и мы раскрыли зонты.

- А если корриды не будет? - сказал я.

- Теперь уже будет. Ровно в пять, несмотря ни на что.

- Уже без двух минут.

- Ну вот и приготовься... Не знаю, как ты это воспримешь. Если тебе будет тяжело, мы уйдем.

- Я постараюсь понять.

- Уж пожалуйста.

Тем временем по арене озабоченно ходило несколько служащих, ковыряя ногами песок, потом вышел кто-то из команды тореро, в традиционном костюме, и покачал головой. Ворота раскрылись, и вместо нарядной процессии, открывающей корриду, выкатились тачки с песком. Пять часов грянуло, секундная стрелка отсчитывала начало шестого, а служащие неспешно растаскивали лопатами песок по арене. Зрители, заполнившие все места, тридцать пять тысяч зрителей принялись свистеть. Но свист был ленивый, недружный, умирающий на одном секторе и оживающий на другом, под пассадобль духового оркестра над нами. Но через четверть часа уже все ряды объединились в негодующем свисте и вопле. Тем временем дождь снова прекратился.

- Похоже, Игнаша, что ты присутствуешь при сенсации, - удивленно сказала сестра. - Чтобы коррида так задержалась... Такого еще не было.

Но тут снизу, со стороны ворот арены, раздались звуки фанфар, и вот она появилась - пестрая процессия: впереди два матадора с парадными плащами, перекинутыми через левую руку, за ними - их пешие помощники, затем два пикадора и упряжка с мулами. Да, матадоров было два, вместо обычных трех и оба были новильерами, то есть новичками, восемнадцатилетними мальчиками, как Ромеро в "Фиесте". Публике они были почти неизвестны, но они носили фамилии своих отцов, которых знали все,- их отцы в своем поколении были хорошими матадорами. Одного мальчика звали Мигель Байез, по прозвищу Литри, другого - Рафи Камино. Шесть соответственно молодых бычков, подлежащих быть убитыми, были из ганадерии, то бишь с бычьей фермы, сеньора Херердо де Фелипе Бартоломе. Оба мальчика были высокие и стройные, но Рафи Камино был смуглее, тоньше и чернявей, а у Мигеля Байеза были нордические черты. Лица их я видел нечетко, но у меня была цветная программа корриды с их портретами. Оба мальчика представляли собой завтрашний день корриды, и отношение к ним было особое.

Участники церемонии поприветствовали президента корриды, матадоры отдали через барьер свои расшитые золотом плащи, упряжку мулов увели, квадрилья Байеза ушла, и на арене остались помощники Рафи Камино во главе с ним самим. Тут и появился бык. Тогда я еще не знал, что это будут молодые бычки, недовески и недоросли, и отнесся ко всем шестерым серьезно. Вот и первый бык показался мне вполне внушительным. Он выбежал резво, на пружинистых ногах, словно чтобы размяться после тесного загона, тут же перед ним замахали плащами и вывели на матадора. Это было как бы короткое знакомство друг с другом, разведка боем. Бык, не задумываясь, атаковал, а матадор, не колеблясь, выставил сбоку от себя боевой плащ и повел им назад, пропуская быка мимо себя, развернулся и еще раз пропустил мимо в обратном направлении, дивно отклоняя стан. Ага, подумал я, вот откуда пластика испанского мужского танца - от корриды! - когда тело изогнуто как лук. Матадор еще несколько раз пропустил быка туда и обратно, и проскакивающий бык резко тормозил всеми копытами, резво, как собака, разворачивался и бросался назад и снова был обманут, и это было так красиво, что зрители уже объединились в радостном "оле!". Матадор обвел быка вокруг себя, как вокруг пальца, и, оставив его за спиной, пошел к нам, не оглядываясь, горделиво кинув боевой плащ на согнутую в локте левую руку, а огорошенный бык так и остался стоять там, где его бросил матадор. К быку снова подбежали помощники, замахали плащами, но только он бросался к одному, как рядом вспыхивал другой красный плащ, и бык поворачивал - так его направляли по арене, и вдруг он остался один: поодаль на высоком коне восседал высокий пикадор и ждал его. Бык это понял и помчался к нему, точнее - к коню; сразу стало ясно, что конь ему не нравится, как будто бык признал в нем своего старого врага. Раньше конь становился первой жертвой быка, теперь же коня накрывали жесткой попоной - я слышал, как она глухо отозвалась на удар рогов. И без того незавидное положение коня усугублялось тем, что на глазах его были шоры, и эту неожиданную атаку он воспринимал вслепую. Бык, хоть и малолетка, был силен, и я видел, как он прижал коня к барьеру, и только потому тот и не падал, а бык все норовил поддеть его и низко опускал рога, и толстая плетеная попона ходила на коне волнами. Работа у коня была хуже некуда, хотя ему и не выпускали кишки, как его предкам,- он закидывался от ударов, оседал на зад и слышал топот и тяжелое бычье сопение и этот бычий запах, запах смерти, которая почему-то медлила и топталась на месте, и если коню и оставалась какая-то надежда, так это на своего хозяина, всадника, пикадора, которого, похоже, не пугало разъяренное копошение рядом, внушающее коню смертельный ужас. Всадник продолжал держаться в седле, хотя чувствовалось, что это ему не так уж просто, и тут до ноздрей коня долетел новый запах - теплый, солоноватый, тошнотворный - запах крови. Я ранен, подумал конь между тупыми тяжелыми ударами в бок, под ребра, но почему-то я жив, я стою, и хозяин на мне спокоен, ноги его железно обхватили меня и дрожат от напряжения, это он что-то делает с тем чудовищем, он хочет меня защитить...

Конь, чудище, пика в руках всадника - какой древний сюжет, икона Святого Георгия Победоносца. Дева исчезла, и уже неясно, что они не поделили между собой - витязь и Змей Горыныч.

...
(Продолжение далее)
...

Игорь Куберский. Лирика
"Ночь в Мадриде"
 
liluДата: Понедельник, 2008-04-21, 2:58 AM | Сообщение # 15
Admin
Группа: Администраторы
Сообщений: 512
Статус: Offline
20.04.08 12:30:02 msk
Сочинитель

Иногда, охваченный безотчетным чувством вины, я подхожу к ней, протягиваю руку и начинаю гладить. Она слегка напрягается, но через мгновение уже принимает мою ласку. Я провожу ладонью вдоль шерстки от носика до копчика, запускаю средний и указательный палец ей за полулысые ушки, тереблю эти теплые толстые тряпочки. Бедная ты, бедная, - думаю я, - уже сколько лет одна, с тех пор как мы раздали твоих детишек – ни мужичка, ни подруг, - одни только мы, большие темные тени по ту сторону клетки, откуда раздаются непонятные голоса и запахи непонятной пищи… то ли дело твои морковки, капустные и салатовые листики да свежие огурцы, которые дарит тебе ежедневное небо, что за окном. Как мы похожи с тобой, думаю я, проникаясь нежностью и сожалением за невольное участие в твоей горькой женской судьбе. Моя ласка похожа на мои мысли, и мне кажется, что ты своей шерсткой считываешь их с кончиков моих пальцев. На какой-то момент мне начинает казаться, что мы с тобой одно. Ты принимаешься, было, по- кошачьи урчать от удовольствия, но тут же почему-то вскидываешь голову – знак того, что с тебя достаточно и мне пора отчаливать. Однако я медлю и не убираю руку. Тогда ты вырываешься, начинаешь клокотать и атакуешь мой палец – ударом резцов. Впрочем, тебе хватает деликатности не кусать. Твой стремительный удар – напутствие: иди ты со своими жалостями куда подальше. Твой миндалевидный глаз становится круглым от гнева, ты клокочешь и стучишь резцами. Мне и в самом деле лучше отступить. Прости. Я снова тебя не понял.

Игорь Куберский. Лирика
"ИГРЫ С ВЕТРОМ. КНИГА РАССКАЗОВ"
 
Форум » Литература » И.Куберский » Избранное (То, что мне пришлось по душе, по настроению)
Страница 1 из 512345»
Поиск: